Смотришь на экран, а там зима. Не одна, а сразу тридцать пять разных. Кто-то макает кисть в тушь, кто-то сыплет песок, кто-то чертит углём по бумаге. Каждый взял одну строфу из цикла Басё и должен уложиться в полминуты. Тридцать секунд на целый мир. Казалось бы, чего проще: набросал снежинку, повесил луну, готово. Но нет, все начинают копать глубже.

И вот тут вылезает интересное. Юрий Норштейн, оказывается, плевать хотел на лимит. Его фрагмент тянется почти две минуты. Две минуты вместо тридцати секунд. Уже наглость. А Кихатиро Кавамото вообще получил два эпизода, пока остальные довольствовались одним. Равные условия? Как бы не так. Но обидно не становится. Наоборот, смотришь и понимаешь: у каждого свой холод, своя оттепель, свой способ рассказать про одиночество.

Фильм не разваливается на куски, хотя мог бы. Строфы цепляются одна за другую, перетекают, спорят, затихают. Тут нет героев в привычном смысле. Есть ритм: как зима сдаётся весне, как одно стихотворение вытягивает следующее. А потом включаешь документалку на час и видишь этих людей. Живых, уставших, сомневающихся. Зачем они вообще в это влезли?