Сидишь, смотришь на экран, а там всего лишь цикада. Не персонаж с биографией, не герой с мечтой. Просто насекомое, которому отчего-то дали голос. И этот голос начинает считать. Шестьдесят шесть лет. Три месяца и одиннадцать дней. Четыре штуки чего-то, что продолжает сочиться невидимым. Сначала не понимаешь, к чему эти цифры, потом вздрагиваешь.

Потому что за сухим счётом проступает другое: два города, стёртые в пыль, именами, которые звучат почти ласково. Вода, пришедшая без предупреждения и унёсшая всё вдоль берега. А после неё то, что нельзя увидеть, потрогать, смыть. Цикада не кричит и не проклинает. Она просто сопоставляет. И от этого спокойствия становится не по себе сильнее, чем от любого взрыва на экране.

Конфликт тут не в схватке добра со злом. Он в том, что память у насекомого оказалась крепче, чем у тех, кто пережил всё это своими глазами. Люди научились отводить взгляд. Цикада не умеет. Она доживает своё лето и задаёт вопрос, на который у зрителя нет готового ответа. Сколько ещё раз нужно пересчитать одни и те же числа, прежде чем они перестанут повторяться?